Источник: здесь и далее Burda Media

Родился в эвакуации, умер в эмиграции... А посредине была еще не менее важная и самая большая буква «Э» — Эстония. Это долгое «э-э-э», то ли по-кавказски подбадривающее (если поставить восклицательный знак в конце), то ли по-русски осуждающее (если с многоточием), и составило самый краткий, но, может быть, и самый точный синопсис жизни Сергея Довлатова.

Толстый, застенчивый

Отец — Донат Исаакович Мечик, театральный режиcсер. Мать, Нора Сергеевна Довлатова, оставив театр, работала корректором. Еврей и армянка... Кстати, такое же происхождение было и у французского сценариста, кинорежиссера Франсиса Вебера. И вот Вебер как-то сказал о своем происхождении: «Два геноцида, две Стены Плача в крови — вот что нужно, чтобы сделать комика». Довлатов, конечно, не комик и не юморист, но сочетание смешного и страшного в его жизни, комического и трагического в творчестве было совершенно удивительным.

Родился Сергей в Уфе, где во время войны его родители жили в эвакуации. Домой, в Ленинград, семья вернулась, когда была снята блокада. Писатель описывает себя строго:

«Толстый застенчивый мальчик. Бедность. Мать самокритично бросила театр и работает корректором. Школа».

Кстати, в школе Сергей Довлатов еще не был Довлатовым. Его лучший школьный друг рассказывал: «Помню, первого сентября делали перекличку. Каждый ученик должен был встать, назвать свою фамилию и имя, а также национальность. И вдруг встает пухленький мальчик и тихо говорит: «Сережа Мечик, еврей». Конечно, по классу прошел смешок. Во-первых, слово «еврей» раньше традиционно вызывало такую реакцию в школе. Во-вторых, фамилия у Сережи очень забавно сочеталась с его кругленькой фигуркой: Мечик звучит как «мячик».

В вуз Сергей шел уже как Довлатов — на журфак ЛГУ. Не взяли. И в следующий раз, чтобы поступить в университет наверняка, пошел на финское отделение филфака.

Богемность и тяга к низам

Сергей Довлатов  и Татьяна Толстая

С окружением, разумеется, богемным, ему повезло. Как везло и раньше. Ведь мама всю жизнь дружила с женой великого артиста Николая Черкасова и частенько ездила с сыном в Комарово, к ним на дачу. С другой стороны, родная Сережина тетя по имени Мара редактировала самого Алексея Толстого и всегда была рада покритиковать литературные опыты любимого племянника.

Впрочем, и сам он умел находить друзей — таких, что стали не только друзьями, но и советчиками, наставниками. Их было много, но все же три имени стоят особняком: Евгений Рейн, Анатолий Найман, Иосиф Бродский.

Было, однако, и то, что сам Довлатов определил, как «растущая тяга к плебсу» (то есть городским низам). И это тоже правильно, ведь литература — двухполюсная батарейка. Кроме горних высей, где ведутся тонкие споры о стилистике, нужна и грубая проза жизни — свежее «мясо» фактов, сюжетов, впечатлений.

Всего этого стало еще больше, когда Сергея отчислили за неуспеваемость и он загремел на три года охранником в лагеря. Во время службы для духовной гармонии писал стихи. Но это так, баловство. Довлатов вернулся оттуда с объемным материалом, который позже составит сборник рассказов «Зона (записки надзирателя)», открывающий знаменитый трехтомник, который нынче хранится, читается и перечитывается чуть ли не в каждом доме бывшего СССР. А дальше в том же томе идут «Компромисс» (о жизни в Таллине) и «Заповедник» (о Пушкиногорье).

Игра и компромиссы

В Таллине у Довлатова нашлось много друзей и помощников. Но и недругов хватало. Уже сверстанную и почти утвержденную книгу раздраконили. А ее автора по указке свыше пропесочили на собрании газеты «Советская Эстония». Дочь хороших друзей Сергея и его же верный друг Елена Скульская вспоминала: «Шура М. кричала на собрании: «Что это Довлатов все время повторяет — скульптор неизвестный, скульптор неизвестный! Нельзя, что ли, наконец узнать его фамилию?!»

«Редактор «Советской Эстонии» был человеком добродушным... до той минуты, пока не становился жестоким и злым».

Довлатов вернулся в Ленинград, а потом поехал в Михайловское — работать экскурсоводом. Где же еще искать вдохновение, как не в пушкинских местах!

Писателю проще было шлифовать текст, когда в работе он ограничивал себя. Все, например, знают, что в его прозе в одном предложении нет слов, начинающихся с одной буквы. Вот и в Михайловском он придумал себе игру — на экскурсии не произносить ФИО своего героя. Он мог называть его как угодно, от «солнца русской поэзии» до «автора «Евгения Онегина», но только не Пушкин, не Александр Сергеевич. Матч считался выигранным, если после экскурсии подходила какая-нибудь дама: «Уважаемый экскурсовод! Скажите, пожалуйста, в имении какого писателя мы сегодня были?»

Но вот литературная игра с советской властью раз за разом оборачивалась поражением — его не издавали. И не было другого выхода, кроме эмиграции, где уже находились две его жены с двумя дочками. (Довлатов говаривал: «Я был женат дважды, и оба раза счастливо».)

И наконец, удача!

Высокий, красивый, талантливый — ударное сочетание качеств, неотразимое для женщин. Кроме первой жены Аси Пекуровской (родившей, правда, уже после развода дочь Машу) и второй жены Елены (у них было двое детей — дочь Катя и появившийся на свет в Америке сын Николас Доули) была во время долгой службы большая любовь в Сыктывкаре — Светлана Меньшикова. А в Таллине — гражданская жена Тамара Зибунова и дочь Александра.

Дочь Сергея Довлатова Екатерина

И вот Нью-Йорк, Америка. Жизнь тут тоже во многом непроста, и хайвеи не медом намазаны, но все же в главном, в литературном творчестве, Довлатова здесь ждала удача: «Все 11 лет в Америке мне дико везло с литературой. Именно везло. Говорю без всякого кокетства: мне повезло в том смысле, что Бродский захотел мне помочь, а он человек совершенно непредсказуемый. Мне повезло с переводчиком, с агентом — у меня общий агент с Найполом, Беккетом, Салманом Рушди и Алленом Гинзбергом. Мои сочинения легко переводить. А между тем Зощенко, наш любимый писатель, до сих пор толком не переведен на английский, а у меня здесь вышло двенадцать книжек по-русски и пять по-английски».

Отдельно сказал Довлатов о знакомстве со своим лучшим переводчиком: «Очаровательная Энн Фридман повергла меня в любовь и запой».

Да, запой... Маска его литературного героя, хорошего, порядочного, но неудачливого, всеми предаваемого и из двух бед всегда выбирающего наибольшую, будто приросла к довлатовскому лицу. Он еще может похвастаться, что из запоя в Лиссабоне его выводили два нобелевских лауреата — Иосиф Бродский и Чеслав Милош. Но увы, это уже был штопор, выйти из которого Сергею Довлатову не удалось.

В 1990 году он скоропостижно умер от сердечного приступа, так и не дождавшись издания своих произведений на родине. Конец жизни совпал с началом славы в России. Первые книги его рассказов вышли к 50-летию писателя, до которого он не дожил.

Перечитать Довлатова

Сергей Довлатов создал своеобразный язык — точный, скупой и афористичный. Критики всегда отмечали, что стиль его отличается изысканной простотой, а читателей привлекает, с одной стороны, жизненность его прозы, а с другой — анекдотические ситуации, в которые попадает герой. Популярность его книг растет, и объясняется это еще и чувством, высказанным в цикле рассказов «Ремесло»: «Я люблю Америку... Благодарен Америке, но родина моя далеко...»

Подпишись на канал Lisa в Яндекс.Дзен